Впустить фальшь

Впустить фальшь

Если бы статус человека зависел от того, насколько он лжив, общественные ценности претерпели бы значительные изменения. «Хирурги», специализирующиеся на резании правды-матки, в мгновение ока были бы зачислены в изгои общества. Возможно, им бы даже присудили пенсию как людям с ограниченными возможностями, напрочь лишенным полета мысли.

А вот для фантазий на тоненьких ножках настало бы благодатное время: даже такую мелкую неприятность, как объяснительная записка по поводу опоздания на работу, можно было бы до потери пульса приукрашать подробностями. От встречи с инопланетянами до пробки на дорогах — кто во что горазд.

Самым изобретательным нарушителям дисциплины полагалась бы баснословная премия, но в самом прямом смысле: она бы так и оставалась баснословной и дальше обещаний дело не шло. Ощутимые коррективы были бы внесены в систему образования — например, самую высокую оценку могло заслужить изложение, наиболее отдаленное от оригинала.

Лучшей контрольной по истории считалась бы та, в которой школьник не поленился и вписал пару собственных эпохальных событий, дат, персонажей. Иностранные языки, вероятнее всего, стали бы предметом исключительно факультативным, поскольку каждый уважающий себя ученик считал бы своим долгом изобрести пару новых слов или наречий, если не новый язык.

От математики пришлось бы и вовсе отказаться после долгих безрезультатных дебатов среди светил науки: дважды два — восемь или девять? Представители самых престижных профессий заседали бы не только в эшелонах власти, но и в метеорологических станциях. Коренным образом изменилось бы отношение к СМИ.

Новости больше не делились бы на свежие и несвежие, а только на интересные и неинтересные. Букварем каждого журналиста служил бы опус Марка Твена «Как я редактировал сельскохозяйственную газету». Неважно, что его герой был уверен, что брюква растет на дереве, а гусаки мечут икру.

Важен результат, а рейтинги при таком крупном знатоке зашкаливали! Ни одна женщина больше не встречала бы пропадавшего несколько суток кряду благоверного банальностью: «Где тебя носило?». Вытянувшись в струнку, держа в руках пиво или вытирая губную помаду с воротника, супруга заботливо ворковала бы: «Замучили тебя эти гады на работе, измотали командировками и спецзаданиями…». Обнаружив опустошенную кредитку, супруг не кидался бы к шкафу делать ревизию, а участливо приговаривал: «Любимая, как я тебя понимаю, снова нечего надеть…». Формулировки «после дождичка в четверг» и «когда рак на горе свистнет» вошли бы в лексикон влюбленных.

Намного больше женщин стали бы получать оргазм от одного прикосновения. Наконец, отношение к зеркалу очень бы изменилось — скорее всего, от него отказались бы вовсе, ведь на планете только оно не переживало бы по поводу своего стремительно падающего статуса. Если в прежние времена оно было всеми так любимо за то, что, показывая других, никогда не выдавало себя, теперь бы все отказались верить полноватому или плешивому, не шибко симпатичному отражению.

Реплика: «Свет мой, зеркальце, скажи!» изменилась бы на: «Ты никак треснуло, не могло ж и правда такое у меня с лицом произойти?». Сладкое бы наступило время, вот только, как известно, сладость можно ощутить, только зная привкус горечи. Так что правдивого разоблачения все равно не удалось бы избежать.